Статьи

Дискография

Песни

Тексты

Фотографии

Справочные материалы

Галич Александр Аркадьевич


"ОГОНЕК", № 50, 15 декабря 1997
КОГДА Я ВЕРНУСЬ...

Двадцать лет назад, 15 декабря 1977 года, не стало Александра Галича. 
Дочь поэта Алена Галич рассказывает об отце

 Алена Александровна, вам удалось восстановить хронологию последнего дня жизни вашего отца?
-- Да, удалось. Но только после того, как я смогла выехать в Париж, спустя 13 лет после его гибели, в 1991 году.
-- А почему так долго вас не выпускали?
-- Не было оснований для поездки -- официально звучит так. Потому что только в 1990 году я получила справку о папиной смерти.
-- И вы провели в Париже свое расследование?
-- Да. Папа записал последнюю передачу и вышел со «Свободы» вместе с Андреем Донатовичем Синявским, зашли в магазин выбрать антенну к его «Грюндику», чтобы слушать короткие волны. После того как купили антенну, папа пришел домой, принял ванну... Это было где-то около 16.00. А Ангелина Николаевна, жена, в это время выходила за сигаретами. Последние его слова ей: «Придешь, услышишь необыкновенную музыку». Она пришла и увидела папу лежащим на полу с обугленной полосой на руке и зажатой в кулаке антенной.
-- Несчастный случай. Вы с этим не согласны?
-- Официально -- да, он неправильно подключил в сеть антенну, и от удара тока не выдержало сердце. Версии были разные -- кто-то считал, его «убрало» КГБ, кто-то -- ЦРУ. Я не свидетель, только констатирую то, что удалось выяснить. Он умер от удара электрического тока. Казалось, что все так и есть. Проводилось расследование, но его скоро закрыли с согласия Ангелины Николаевны. Если бы она не согласилась с версией о несчастном случае, то, как я предполагаю, она лишилась бы поддержки со стороны «Свободы». А так получалось -- смерть от несчастного случая на рабочем месте.
-- Алена Александровна, а вы помните, каким был для вас день смерти вашего отца, что вы в это время делали?
-- Странное стечение обстоятельств. Тогда я работала в театре во Владикавказе. И около 16.00 мне стало ни с того ни с сего плохо с сердцем, вызвали «скорую», меня увезли в больницу. Через два дня из ординаторской я позвонила бабушке в Москву и узнала, что папы не стало. Видимо, есть какая-то связь между родными людьми...
-- Ангелина Николаевна пережила вашего отца лет на десять?
-- Девять. Она погибла через девять лет при очень странных обстоятельствах. Якобы не затушила сигарету, которая упала на одеяло, одеяло тлело, и от удушья она погибла. Меня это навело на мысль, что это очень удобно устроенная смерть -- ничего не сгорело, а просто все ценности из дома вынесли.
-- Что представляло ценность в этом доме?
-- Только одно -- папин архив. Он исчез.
-- Сколько лет ваши родители прожили вместе?
-- Три с половиной года. И еще два года пытались разобраться в своих отношениях. В общем, пять лет. Потом мама уехала в Иркутск. Когда она приехала и узнала о существовании Ангелины, то первой заговорила о разводе. Папа ей сказал: «Всякое бывает, но ради Алены мы должны остаться вместе». Мама не согласилась.
-- Она действительно не могла с этим смириться?
-- Просто у мамы и у Ангелины очень разные характеры. Мама всегда говорила, что она актриса, ей хочется играть. А папой надо было заниматься. Ангелина, окончив сценарный факультет ВГИКа, все забросила ради отца и занималась только его делами. Папа -- совершенно творческий человек -- не умел договариваться, выбивать, куда-то ходить... Но самое удивительное, что и мама и папа нашли двух людей, которые их поддерживали и тащили чисто в житейском плане.
-- По свидетельству очевидцев, Александр Аркадьевич был человек весьма увлекающийся.
-- Точно. В романе с женщиной для него был важен не результат, а процесс. 
Он пользовался у женщин огромнейшим успехом. Он умел себя держать, умел разговаривать. Был такой смешной случай -- мы пришли в комиссионку покупать мне пальто, и папа просит меня отойти в сторону, чтобы он мог разговаривать с продавщицей «нежно-половым» голосом. И продавщицы таяли и вынимали замечательные вещи из-под прилавка. И тогда папа подзывал меня.
...После того как родители разошлись, я попеременно жила то у мамы с отчимом, то у папы с Ангелиной. Бабушка, папина мама, очень переживала, что я живу то там, то здесь, она меня все время спрашивала: «У тебя с Юрой (народным артистом России Юрием Ивановичем Авериным, маминым мужем) хорошие отношения?» Я говорила: «Хорошие». -- «А с Ангелиной Николавной -- хорошие?» -- «Бабушка, все хорошие, но почему же им не поменяться?..» Вот этого я не понимала: «поменяться» им уже невозможно.
Всем было ясно, что я буду поступать в ГИТИС, и поэтому на точные науки внимания вообще не обращала. Я прогуливала уроки с папой. Мы созванивались, разумеется, но ни я маме, ни он Ангелине ничего не говорили, встречались в условленном месте и шли гулять по бульварам или в кино. Месяца через два это выяснилось, маму вызвали в школу. Не выдержав маминого сурового режима, я прямиком из школы приехала к отцу и сказала, что туда больше не поеду, буду жить здесь. Он сказал: «Оставайся». И тогда отец впервые спустя восемь лет позвонил маме и совершенно спокойным голосом сказал: «Валя, Алена у меня, не волнуйся».
-- И что на это ответила ваша мама?
-- «Замечательно, я уезжаю на гастроли».
-- А какие люди были интересны Александру Аркадьевичу, кого он привечал?
-- Разные. Однажды папа привел в дом какого-то человека, был, наверное, год 1964-й, папа исполнял свои песни. И этот человек все время спрашивал: «Александр Аркадьевич, ну не может быть, чтобы вы не сидели в лагере?» И этот вопрос шел рефреном через каждую папину песню. Папа извиняющимся тоном говорил: «Нет, я не сидел». А потом не выдержал: «Вы знаете, вообще-то мы все сидели». -- «Как?! В каком лагере?» -- «Москва». Обстоятельства папиного отъезда мне удалось выяснить лишь два года назад. Он выезжал не через ОВИР, его вызвали в КГБ и предложили в десять дней уехать из страны, сказали, что либо он уезжает за рубеж, либо остается в СССР, но едет на север. Недавно один наш знакомый с Би-би-си сказал мне: более несчастного человека, чем папа, он никогда среди эмигрантов не видел. Работая на «Свободе», папа как-то сказал: «К чертовой матери, лучше уехать назад, пускай даже в Сибирь!» На «Свободе» отцу приходилось не так-то просто, там тоже было давление, которого он не выдерживал.
Это непонятно, ведь у него там было все -- признание, пластинки, книги, концерты, у него было даже две работы -- радио «Свобода» и еще он редактировал в английской энциклопедии раздел русской поэзии. Он был достаточно обеспеченным человеком, у него была прекрасная квартира, которую ему «Свобода» снимала. Но у него постоянно было ощущение не своей жизни.
-- Жизнь запоминается фрагментами, что вам запомнилось из детства?
-- Лежу, болею на Бронной. Приходит папа, приносит мне какие-то книжки, гостинцы и потрясающую английскую голубую пижаму с атласным воротничком. Замечательную. Но куплена она была в комиссионке. Бабушка очень возмутилась, она считала, что в комиссионке нельзя покупать вещи. Кстати, я эту пижаму храню до сих пор. Вообще он любил ходить по магазинам и многие вещи покупал именно в комиссионках.
«-- Я слышала, что он зарабатывал, переписывая неудачные сценарии?
-- Как он сам это называл -- работал «за негра». Да, ему приносили бездарные сценарии, папа их переделывал, получал за это какие-то деньги.
-- Изменилось ли его отношение к людям?
-- Нет. Но он понимал, что люди боятся приходить к нему в дом, и, видя, что человек боится, старался как-то сгладить неловкость. Меня по молодости его всепрощенческое отношение к людям очень сердило, я этого не понимала. А папа всегда искал оправдания для всех.

Ольга ЛУНЬКОВА 
«ТАМ, В ЗАОБЛАЧНОЙ СТРАНЕ...»
Последние стихи Александра Галича

Нам былое прекрасное блещется,
И такие дали плывут...
Веком беженцев, веком беженцев
Наш двадцатый век назовут.
Рождество, Рождество, Рождество!
Вот куда привело торжество
Нас -- из Чили, Сайгона и Бежицы...
Как справляется там Рождество?
Впрочем, что нам искать тождество?
Мы тождественны в главном -- мы беженцы.
Мы бежали от подлых свобод,
И назад нам дороги заказаны.
Мы бежали от пошлых забот
Быть такими, как кем-то приказано.
Норвегия, 1974

* * *
Подевались куда-то сны,
Лишь вплывает в ночную лень 
Тень от той золотой сосны,
Что припас я про черный день!
1974

* * *
Как могу я не верить в дурные пророчества:
Не ушел от кнута, хоть и сбросил поводья.
И средь белого дня немота одиночества
Обступила меня, как вода в половодье.
И средь белого дня вдруг затеялись сумерки,
Пыльный ветер ворвался в разбитые окна,
И закатное небо -- то в охре, то в сурике,
Ни луны и ни звезд -- только сурик и охра.
Ах, забыть бы и вправду дурные пророчества,
Истребить бы в себе восхищенье холопье
Перед хитрой наукой чиновного зодчества:
Написал, подписал -- и готово надгробье!
1974

Падение Парижа
Ги де Мопассану

-- Скажите, вам бывает страшно?
-- Ты ищешь страх? -- открой роман,
Читай: «От Эйфелевой башни
Бежит в испуге Мопассан...»
Она -- проклятие Парижу,
Она -- улыбка сатаны,
Париж -- фиглярствующий рыжий,
Сосуд греха, дитя вины.
И к полю Марсову в восторге
Спешат кареты парижан.
Скорей откройте двери моргов!
Париж на лезвии ножа!
Он славит Эйфеля как Бога --
Спасайтесь от его чудес,
От смертоносного и злого
Нагромождения желез!
Но знаю -- смертный день грядет:
Когда на согрешивший город
Всем телом башня упадет.
-- Вам страшно?
-- Нет, ничуть не страшно!
-- Ваш смех исчезнет навсегда,
Когда осколки этой башни
Вонзятся в ваши города.
Исчезнет Франция, как правда...
Нет, вы не спятили с ума,
Но вас никто не понимал.
-- Скажите, вам бывает страшно?
-- Ты ищешь страх? -- открой роман,
Читай: «От Эйфелевой башни
Бежит, спасаясь, Мопассан...»
1976

Благодарение
У американцев есть замечательный праздник, называется он День Благодарения. 
Вообще мне кажется, что чувство благодарности -- это одно из самых прекрасных чувств человеческой души.

Облетают листья в ноябре.
Треснет ветка, оборвется жила.
Но твержу, как прежде, на заре:
«Лунный луч -- как соль на топоре...»
Эк меня навек приворожило!
Что земля сурова и проста,
Что теплы кровавые рогожки,
И о тайне чайного листа,
И о правде свежего холста --
Я, быть может, догадался тоже.
Но когда проснешься на заре,
Вспомнится, и сразу нет покоя:
«Лунный луч -- как соль на топоре...»
Это ж надо, Господи, такое!
2 мая 1976 года
 

Тебе

Вьюга листья на крыльцо намела...
I
Словно слезы, по стеклу этот дождь.
Словно птица, ветка бьется в окно.
Я войду к тебе, непрошенный гость,
Как когда-то -- это было давно.
II
Закружатся на часах стрелки вспять,
Остановится все время навек.
«Ты не спишь еще, -- спрошу я опять, --
Мой единственный родной человек?»
III
Пусть не кажется тебе это сном, 
И в стекло не ветка бьется, а я.
Осторожно оглядись -- за окном 
Ты увидишь, как бредет тень моя.
1977

* * *
Там, в заоблачной стране,
Мир и тишина,
Там -- часами на стене -- 
На небе луна.
Проплывет прозрачный звон,
Прогудят басы:
Знай, что это первый сон
Пробили часы.
Побледнеет небосклон,
Побледнеет небосклон,
Побледнеет небосклон,
Разойдется мгла...
Первый сон, последний сон...
Вот и ночь прошла!
Жизнь без горя, без удач,
Счастье -- на гроши,
Если вдруг раздастся плач --
Плачут малыши...
Мир чудес и мир тревог
Где-то там, внизу.
Ну а нам поможет Бог
Переждать грозу.
Вот звенит прощальный звон,
Вот звенит прощальный звон,
Вот звенит прощальный звон,
Бьют колокола...
Первый сон, последний сон...
Так и жизнь прошла!
1977
 

Материал к публикации подготовил Александр ПЕТРАКОВ
P.S. 
О мемориальной доске
«Почему в честь одних строят огромные монументы, вроде памятника Петру I, а другим нельзя установить памятную доску?» -- спрашивает Алена Галич.
Писатель Василий АКСЕНОВ:
-- Сейчас в стране происходит колоссальное раздвоение сознания, своего рода шизофрения. Когда ты видишь большой четырехпалубный пароход под гордым именем «Юрий Андропов» и под трехцветным флагом русской демократии, это сбивает с толку.
Когда ты видишь во всех поселках статуи Кирова, Куйбышева, Ленина и тебе отвечают, как мне один мужичок из «Свирьстроя»: «Пусть стоят на всякий случай», то понимаешь -- люди просто не хотят думать о том, какой страшный период мы оставили за собой... Кировы и Куйбышевы стоят. Улица Андропова -- центральная улица Ярославля. А где хотя бы один пароход «Академик Сахаров», «Александр Галич»?
В центре Москвы стоял Крест памяти жертв коммунизма. Его уничтожили, сожгли. Мокроусовы, кочетовы, менжинские-дзержинские увековечены, а доски Галича нет. И мы все молчим.
Издательница и правозащитница Марья РОЗАНОВА:
Все правильно. Как в моем любимом анекдоте. Идут два ворошиловских стрелка по Пушкинской площади, и один другому говорит: «Ну где справедливость, ведь попал-то Дантес, а памятник поставили Пушкину?!»
Справедливости нет и не будет. Не ждите. И тем более не ждите ее от начальства. Галич ведь из первопроходцев, а авангард в президиум не попадает.
Мы рождались на песнях Окуджавы, зрели и многое понимали на песнях Высоцкого, а сражались уже под песни Галича.
По мнению некоторых чиновников, чрезмерное количество памятников и мемориальных досок способно превратить Москву в подобие кладбища. Похоже, одна крайность сменяет другую: раньше «метили» едва ли не каждый дом, куда ступала нога Ленина, теперь в памяти отказывают всем. 
Фото и репродукции М. Штейнбока 
 
Бард Топ TopList